Цитата дня
«Даже я видел, что черная туча подошла к Москве. Но откройте окно, вы, чиновники Росгидромета, чего вы не предупредите, что через 20 минут начнется сильный ливень? Он начался! Разогнать Мосгидромет! Разогнать! Уволить!»

Председатель партии ЛДПР Владимир Жириновский после того, как попал под дождь и сильно промок.

Выходное чтиво: "Быстро"

11 сентября 2015

В рамках рубрики "Выходное чтиво" мы публикуем рассказ Виталия Сероклинова "Быстро", на основе которого недавно был снят фильм казанским режиссером Тимуром Садыковым. 5 сентября этого года фильм был представлен на Казанском кинофестивале, а мы вам представляем этот рассказ.

Это было, кажется, начало января 1976 года, я точно не помню — мне тогда было лет шесть, даже меньше, шесть стукнуло только в марте.

Я был у мамы на работе — среди огромных стеллажей, часть из которых время от времени начинала стрекотать и щёлкать тумблерами, а остальные просто перемигивались пыльными лампочками, призывая телефонистку воткнуть штекер или наоборот, вытащить его и оставить свисать с гроздями других таких же, будто сломанную гирлянду.

Гирлянда тут тоже была, создавая ощущение праздника, хоть телефонисткам междугороднего коммутатора приходилось работать даже в Новый год. Новогодние каникулы не были для «междугородки» настоящими каникулами — девочки работали посменно, без выходных и праздников, потому через день или два после праздничной ночи моя мама была снова на работе, а я с ней оказался только потому, что детский сад, видневшийся за окном телеграфа, работал до шести, мамин же рабочий день заканчивался на пару часов позже.

В конце дня надо было сдавать смену, и это значило, что маме будет некогда мною заниматься, потому я волок старую табуретку куда-нибудь к дальним стеллажам, садился с торца, у самых больших переключателей, чтобы мама могла увидеть меня в зеркало у двери, и начинал сеанс.

Сеансами наши отсидевшие за хулиганку соседи по бараку называли рассказы о жизни, которые травили самые языкастые из них на лагерных шконках; особенно ценились те истории, где участвовали женщины — по неведомым для меня тогда причинам. Для меня же такими сеансами стали подслушанные разговоры незнакомых людей; для этого достаточно было всего лишь воткнуть штекер от переносной телефонной трубки в паз возле загоревшейся лампочки — и слушай, только не вертись, не чихай и не кашляй, чтобы по ту сторону абоненты не узнали, что в их разговор встрял кто-то незваный.

Разговоры почти всегда были скучными: отцы корили непутёвых детей, поступивших в ВУЗ в краевом центре и прожигавших там жизнь почём зря, как считали отцы — впрочем, в этом был уверен и мой отец тоже, только через много лет; матери уговаривали неразумных чад носить шапку и "не форсить" — чего, опять же, потом не миновал и я; старики шепелявили, причмокивая неудачно вставшими зубными протезами, о своей скучной жизни, молодёжь стрекотала о шмотках и новых наборах фломастеров… Лишь иногда кто-то из собеседников вспоминал смешной анекдот или хвастался поездкой в загадочные Минеральные Воды, Кисловодск и Пятигорск, куда мне ещё только предстояло поехать.

В тот вечер случайные собеседники больше молчали. Кажется, я застал их в самом начале разговора, потому что он спросил у неё:

— Решение твёрдое, перемен не предвидится?..

Я хорошо запомнил эту фразу, потому что она меня удивила, как и последующие его слова — он ни разу не обратился к своей собеседнице по имени, всё время разговаривая нейтрально, будто кто-то кроме меня мог подслушать его и наказать за разговор с женщиной, как наказали бы меня за вольности с телефонной трубкой, если бы застукали на этой табуретке.

Она ответила тихо, на выдохе:

— Да… Записалась на утро…

— Там ещё и очередь? — кажется, он хотел хохотнуть, но смешался и вовремя осёкся.

— На двенадцать-двадцать, — на следующем выдохе сказала она, помолчав перед этим, будто отстраняясь от его попытки пошутить. — Говорят, нужно минут пять или семь, там быстро… Я — последняя, восемнадцатая. Потом уже нельзя, потом анализы не сдать, а без них не выпустят… Там быстро, просто потом дольше ждать…

У него за покашливанием было слышно, как кто-то тоненько подпевает телевизору, где Ёжик с Медвежонком наряжали того же Ёжика вместо ёлки.

— Это хорошо, что быстро… — Кажется, ему нечего было сказать, и он говорил только для того, чтобы заполнить паузу. — Быстро — это замечательно… А… последствий никаких не будет?

Она помолчала. Медвежонок где-то там говорил Ёжику, отдуваясь: «Фу-у… устал. А ты устала, ёлка?» — "Ты отдохни под ёлочкой, а я тебе спою!" — дребезжащим, так задумывалось, наверное, звукооператором, голосом ответил Ёжик и снова запел.

— Сказали, что может потом… не быть больше. Совсем никогда. Совсем-совсем. Потому что… возраст… и второй за полгода… и вообще…

Она его не упрекала, но он почему-то стал оправдываться: зачем так говорить, тогда ведь была совсем другая ситуация, так вышло (он почему-то выделил это слово — вышло) само, а теперь… надо же понимать нынешнюю ситуацию, хотя он, конечно, обещал, но такие вещи не делаются быстро...

Она, мне показалось, кивала в трубку — обречённо и без эмоций, ни на что не надеясь, ей даже этот разговор уже не был так нужен, как ему — ей оправдываться перед ним было не в чем, это он хотел разговора перед всем этим. Она так ему и сказала — что уже не надеется, что не винит и что хорошо, что всё закончится быстро — кажется, имея в виду не только завтрашнюю процедуру, но и их обоих. Он не расслышал последние слова — заиграли вступительной музыкой новости, загрохотали поздравлениями от братских партий ведущие, потому переспросил, что закончится и почему, ведь "ситуация под контролем и обстановку удалось локализовать, препятствий никаких", а на февраль у него есть «обширные производственные планы".

Потом снова стало шумно: телевизор продолжал кричать, к басу ведущего добавился звук пиликающей шарманки-гитары, — у меня была такая, с оранжевыми и красными кружочками на игрушечной деке, нарисованными струнами и рукояткой в центре корпуса, покручивая которую, можно было извлечь «ти-тикс-ти-ри-рим» в одной тональности.

Наконец, скрипнула дверь, стало потише, потом взвизгнули по карнизу колечки штор, снова задвинулись, зашипела в кране вода, с рёвом врывавшаяся в чайник по ту сторону провода, застучал по столу нож, женский голос попросил передвинуть что-то, мешает, — и он просительным голосом сказал:

— Только позвоните, как… как только… сразу же… Иначе мы тут будем как на иголках… Если там быстро — сразу же, как…

— Там быстро, — сказала она. И снова добавила: — Быстро… — но их уже разъединили.

Этот разговор был для меня последним таким… сеансом. Скоро мы переехали из бараков, а потом я наконец-то побывал в Минеральных водах, Кисловодске и даже Пятигорске, о которых раньше только слышал.

Я ничего тогда не понял — или не захотел понимать, хотя был мальчиком грамотным и уже прочитал "Озорные рассказы" Бальзака во фривольной, по тем временам, обложке.

Я никогда не вспоминал об этом разговоре и не вспомнил бы, если бы не нашёл под кроватью старую игрушку — шарманку-гитару, конечно, не ту, но очень похожую, с оранжевыми и красными точечками на деке и нарисованными струнами, вот только ручки для "ти-тикс-ти-ри-ри" на ней нет, достаточно батарейки и маленького рычажка.

Я уже выбросил эту пластмассовую дребедень в мусорное ведро, налил в чайник воды — сейчас это лучше делать из кулера, водопроводная вода не стала чище — и вот тогда понял, что тому, о ком те двое говорили, не называя, повторяя только про "быстро", в эти дни могло бы исполниться 37 лет.

Может быть, как раз сегодня.

Array
(
)

Оставить комментарий